VGL: сталлоне тоже жид, только он этого стесняется и не афиширует.

Этот еврейский актер поддерживает бойню, устроенную иудаизированными американцами в Ираке. Если из Рашки надо валить, то что с Ираком? Там же вообще полный пиздец! Америкасье запретило иракским фермерам ХРАНИТЬ ЛЮБЫЕ СЕМЕНА — жидье отдало страну на откуп дижокорпорациям Монсанто и Синджента — корпорации, которые отнимают у человека право самому добывать себе пропитание, право данное ему Богом!

Вот, что творит жидье и вот, что поддерживает этот лысый выблядок!

ojogin: слуш, ты ваще оухел? Ты оухел??? меня только разбанили!! бля у меня слов нет от твоей наглости, ну ты и сука!"

Serjo: ты тоже с ними заодно? А зачем по аське говорил, что поддерживаешь мою позицию?

Serjo: ее украли характерные.

shpilo: а тут то чего минусовать? чем слово "характерные" не угодило?

ojogin: хуясе — наскучил! Счас станет весело.

ojogin: зашел в той ЖЖ, увидел пост "С ханукой!" — все стало ясно!

ojogin: забань себя сам

ojogin: нет ты!

Можно было выбрать менее педерастичное фото. Мы конечно выросли на "Крепком орешке", но мне гораздо больше понравился фильм "Герой–одиночка", "Война Харта", "Однажды в Голливуде" и естественно "Шестое чувство", приятно, что он со временем начал принимать предложения более интеллектуального кино, нежели Жан–Клод Ван Дамм или Арнольд Шварценеггер.

Yngwie: Эм. С утра не дали? Не нравится, можно поставить минус и просто пройти мимо.

Я ещё понимаю постить круглые юбилеи. Но "вот ему исполнилось 43 с половиной года, давайте поздравим!" это по моему перебор.

Ну и хуй с ним — зото будет проклятие поста!

LumberJack: как скажешь, чудак!

LumberJack: как скажешь, чудак!

LumberJack: как скажешь, чудак!

Ни хрена статью не читал, да и коменты Ваши искрометные сегодня тоже не читал, пятница. А фото, сладкий он какой–то, черезчур.

LumberJack: Дружочек, не подходящее фото выбрали как антагонист прилагательному "сладкий". Глянь на глаза и на углы рта. Ни грамма агрессии, ни йоты зла, ни миллиметра "войны". Позерство. Качественное отчасти но увы. Правды и искренности собственного характера в играемых им героях как таковых нет. Есть харизма, великолепная игра, иногда. Habitus его весьма располагает быть в ролях: простого и залихватского парня. Эдакого спасителя из авгиевых конюшень.

Кулигин сидит на скамье и смотрит за реку. Кудряш и Шапкин
прогуливаются.

Кулигин (поет). "Среди долины ровныя, на гладкой высоте…" '
(Перестает петь.) Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса! Кудряш! Вот,
братец ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и все наглядеться
не могу.
Кудряш. А что?
Кулигин. Вид необыкновенный! Красота! Душа радуется.
Кудряш. Нешто!
Кулигин. Восторг! А ты "нешто"! Пригляделись вы либо не понимаете,
какая красота в природе разлита.
Кудряш. Ну, да ведь с тобой что толковать! Ты у нас антик, химик.
Кулигин. Механик, самоучка–механик. Кудряш. Все одно.

Молчание.

Кулигин (показывает в сторону). Посмотри–ка, брат Кудряш, кто это там
так руками размахивает?
Кудряш. Это? Это Дикой племянника ругает.
К у л и г и н. Нашел место!
Кудряш. Ему везде место. Боится, что ль, он кого! Достался ему на
жертву Борис Григорьич, вот он на нем и ездит.
Ш а п к и н. Уж такого–то ругателя, как у нас Савел Прокофьич, поискать
еще! Ни за что человека оборвет.
Кудряш. Пронзительный мужик!
Ш а п к и н. Хороша тоже и Кабаниха.
Кудряш. Ну, да та хоть, по крайности, все под видом благочестия, а этот
как с цепи сорвался!
Ш а п к и н. Унять–то его некому, вот он и воюет!
Кудряш. Мало у нас парней–то на мою стать, а то бы мы его озорничать–то
отучили.
Ш а п к и н. А что бы вы сделали?
Кудряш. Постращали бы хорошенько.
Ш а п к и н. Как это?
Кудряш. Вчетвером этак, впятером в переулке где–нибудь поговорили бы с
ним с глазу на глаз, так он бы шелковый сделался. А про нашу науку–то и не
пикнул бы никому, только бы ходил да оглядывался.
Ш а п к и н. Недаром он хотел тебя в солдаты–то отдать.
Кудряш. Хотел, да не отдал, так это все одно, что ничего. Не отдаст он
меня: он чует носом–то своим, что я свою голову дешево не продам. Это он вам
страшен–то, а я с ним разговаривать умею.
Ш а п к и н. Ой ли?
Кудряш. Что тут: ой ли! Я грубиян считаюсь; за что ж он меня держит?
Стало быть, я ему нужен. Ну, значит, я его и не боюсь, а пущай же он меня
боится.
Ш а п к и н. Уж будто он тебя и не ругает?
Кудряш. Как не ругать! Он без этого дышать не может. Да не спускаю и я:
он слово, а я десять; плюнет, да и пойдет. Нет, уж я перед ним рабствовать
не стану.


Кулигин. С него, что ль, пример брать! Лучше уж стерпеть.
Кудряш. Ну вот, коль ты умен, так ты его прежде учливости–то выучи, да
потом и нас учи. Жаль, что дочери–то у него подростки, больших–то ни одной
нет.
Ш а п к и н. А то что бы?
Кудряш. Я б его уважил. Больно лих я на девок–то! Проходят Дикой и
Борис, Кулигин снимает шапку.

Шапкин (Кудряшу). Отойдем к сторонке: еще привяжется, пожалуй.
Отходят.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Те же. Дикой и Борис.

Дикой. Баклуши ты, что ль, бить1 сюда приехал? Дармоед!
Пропади ты пропадом!
Борис. Праздник; что дома–то делать.
Дикой. Найдешь дело, как захочешь. Раз тебе сказал, два тебе сказал:
"Не смей мне навстречу попадаться"; тебе все неймется! Мало тебе места–то?
Куда ни поди, тут ты и есть! Тьфу ты, проклятый! Что ты, как столб,
стоишь–то? Тебе говорят аль нет?
Борис. Я и слушаю, что ж мне делать еще!
Дикой (посмотрев на Бориса). Провались ты! Я с тобой и говорить–то не
хочу, с езуитом2. (Уходя.) Вот навязался! (Плюет и уходит.)
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ Кулигин, Борис, Кудряш и Шапкин.

Кулигин. Что у вас, сударь, за дела с ним? Не поймем мы никак. Охота
вам жить у него да брань переносить.
Борис. Уж какая охота, Кулигин! Неволя.
Кулигин. Да какая же неволя, сударь, позвольте вас спросить? Коли
можно, сударь, так скажите нам.
Борис. Отчего ж не сказать? Знали бабушку нашу, Анфису Михайловну?
Кулигин. Ну, как не знать!
Кудряш. Как не знать!


Борис. Батюшку она ведь невзлюбила за то, что он женился на
благородной. По этому–то случаю батюшка с матушкой и жили в Москве. Матушка
рассказывала, что она трех дней не могла ужиться с родней, уж очень ей дико
казалось.
Кулигин. Еще бы не дико! Уж что говорить! Большую привычку нужно,
сударь, иметь.
Борис. Воспитывали нас родители в Москве хорошо, ничего для нас не
жалели. Меня отдали в Коммерческую академию ', а сестру в пансион, да оба
вдруг и умерли в холеру, мы с сестрой сиротами и остались. Потом мы слышим,
что и бабушка здесь умерла и оставила завещание, чтобы дядя нам выплатил
часть, какую следует, когда мы придем в совершеннолетие, только с условием.
Кулагин. С каким же, сударь?
Борис. Если мы будем к нему почтительны.
Кулагин. Это значит, сударь, что вам наследства вашего не видать
никогда.
Бори с. Да нет, этого мало, Кулигин! Он прежде наломается над нами,
надругается всячески, как его душе угодно, а кончит все–таки тем, что не
даст ничего или так, какую–нибудь малость. Да еще станет рассказывать, что
из милости дал, что и этого бы не следовало.
Кудряш. Узд это у нас в купечестве такое заведение. Опять же, хоть бы
вы и были к нему почтительны, нешто кто ему запретит сказать–то, что вы
непочтительны?
Бори с. Ну да. Уж он и теперь поговаривает иногда:
"У меня свои дети, за что я чужим деньги отдам? Через это я своих
обидеть должен!"
Кулигин. Значит, сударь, плохо ваше дело.
Борис. Кабы я один, так бы ничего! Я бы бросил все да уехал. А то
сестру жаль. Он было и ее выписывал, да матушкины родные не пустили,
написали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь была — и представить
страшно.
Кудряш. Уж само собой. Нешто они обращение понимают!
Кулигин. Как же вы у него живете, сударь, на каком положении?
Б о р и с. Да ни на каком. "Живи, — говорит, — у меня, делай, что
прикажут, а жалованья, что положу". То есть через год разочтет, как ему
будет угодно.
Кудряш. У него уж такое заведение. У нас никто и пикнуть не смей о
жалованье, изругает на чем свет стоит. "Ты, — говорит, — почему знаешь,
что я на уме держу? Нешто ты мою душу можешь знать? А может, я приду в такое
расположение, что тебе пять тысяч дам". Вот ты и поговори с ним! Только еще
он во всю свою жизнь ни разу в такое–то расположение не приходил.
Кулигин. Что ж делать–то, сударь! Надо стараться угождать как–нибудь.
Борис. В том–то и дело, Кулигин, что никак невозможно. На него и
свои–то никак угодить не могут; а уж где ж мне?
Кудряш. Кто ж ему угодит, коли у него вся жизнь основана на
ругательстве? А уж пуще всего из–за денег; ни одного расчета без брани не
обходится. Другой рад от своего отступиться, только бы унялся. А беда, как
его поутру кто–нибудь рассердит! Целый день ко всем придирается.
Борис. Тетка каждое утро всех со слезами умоляет: "Батюшки, не
рассердите! Голубчики, не рассердите!"
Кудряш. Да нешто убережешься! Попал на базар, вот и конец! Всех мужиков
переругает. Хоть в убыток проси, без брани все–таки не отойдет. А потом и
пошел на весь день.
Шапкин. Одно слово: воин!
Кудряш. Еще какой воин–то!
Борис. А вот беда–то, когда его обидит такой человек, которого не
обругать не смеет; тут уж домашние держись!
Кудряш. Батюшки! Что смеху–то было! Как–то его на Волге на перевозе
гусар обругал. Вот чудеса–то творил!
Борис. А каково домашним–то было! После этого две недели все прятались
по чердакам да по чуланам.
Кулигин. Что это? Никак, народ от вечерни тронулся?

Нихуя себе минусация пошла! Надо было дождаться субботы…